|
Если долго смотреть в бездну, бездна начинает смотреть на тебя. Фраза, которую я вынес в эпиграф своей статьи – это искажённая цитата из работы Фридриха Ницше «По ту сторону добра и зла» (1886 г.). Смысл фразы заключается в предостережении о тонкой грани между познанием и саморазрушением. Ницше рассматривал "бездну" как символ хаоса, аморальности, отсутствия абсолютных ценностей. Он считал, что традиционные представления о добре и зле – это конструкции, созданные обществом для контроля. Чтобы выйти «по ту сторону» этих понятий, человек должен рискнуть заглянуть в самую суть – в бездну, где нет якорей и правил. Однако такой взгляд опасен: бездна не остаётся пассивной – она меняет того, кто на неё смотрит. Человек, который слишком долго размышляет о зле, рискует начать мыслить, как зло. Автор изученной мной монографии, слишком много написала в ней о компартии, как о зле, и не смогла избежать последствий "ответного взгляда". После провозглашения Луганской Народной Республики (12.05.2014), часть преподавательского состава Луганского педуниверситета выполнила приказ министерства образования и науки Украины о передислоцировании вуза из Луганска в Старобельск, где он был официально зарегистрирован 03.10.2014.
В числе проукраински настроенных работников вуза, покинувших Луганск, была
и старший преподаватель кафедры журналистики данного университета Ульянова Е.Н. (кандидат наук по социальным коммуникациям). Критические замечания (часть 2) Ульянова Е.Н. – монография «Журналистика Луганского края». Вступление «Журналистика Луганского края как предмет научного исследования». Монографический [научный] труд «Журналистика Луганского края 1903-1938 гг.» – первая попытка детального изучения и систематизации этой чрезвычайно важной области научно-профессиональной деятельности на основе изучения архивных материалов и научно-обоснованного использования достижений отечественных и зарубежных учёных... Действительно, эту монографию можно назвать первой попыткой изложения истории луганской журналистики, к которой работники кафедры журналистики Луганского педуниверситета шли многие годы, начав изучение этой сферы деятельности – с изучения и анализа луганской прессы, о которой ими написано множество работ. Учитывая низкий уровень поданной в монографии информации, можно себе представить, насколько сложной для луганских исследователей является эта тема для изучения и изложения. Казалось бы, в библиотеках Украины есть старые луганские газеты, есть у луганских научных работников понимание того, что такое журналистика, как профессиональная деятельность, а изложить чёткую и понятную историю развития журналистики на Луганщине, у них почему-то, на мой взгляд, не получается. Во вступительной части монографии перечислено, сколько всего материалов было изучено и использовано Ульяновой для детального освещения развития журналистики на Луганщине: Ульянова, в отличие от Чернова, не только не посетовала на недостаток материала, но и подчеркнула, что его вполне хватило на комплексный анализ. Перечислив приличную базу своих источников, Ульянова, наверное, хотела этим как бы сказать, что её монография написана на высоком уровне. При этом изучение истории развития луганской журналистики не было ограничено Ульяновой указанным выше периодом: Вместе с тем, во вступительной части Ульянова не отразила, что в её понимании является журналистской деятельностью и чем публицистическая статья отличается от научно-исследовательской, очевидно, полагая, что это общеизвестно, одинаково всеми трактуется и, соответственно, не требует пояснений с её стороны, как автора монографии. Однако по выделенному мной выше абзацу становится видно, что Ульянова не разобралась, чем журналистская деятельность отличается от исследовательской деятельности горных инженеров; не поняла, что не всякая статья является публицистической, и что публицист не всегда является журналистом. В разработке научной концепции нашего исследования в значительной мере способствовали исследования новейшей научной литературы, которые не зависели от стереотипов тоталитарной эпохи и полностью отвечают политическим убеждениям современного украинского демократического государства... Отакої... Раздел I «Генезис и концептуальные основы развития журналистской деятельности на Луганщине до 1917 года». В I разделе Ульянова всего лишь пересказала информацию из работ других исследователей, но при этом ошибочность их мнений, выводов и формулировок касательно того, что такое "журналист", "журналистская деятельность" и "СМИ", была перенесена ею в свою монографию. При этом Ульянова подала свою монографию, как научный труд, который не продублировал информацию из других работ, а углубил и расширил её: В 1-й части критики, при изучении книги Темника, я показал, что такое, примерно, углубленный и расширенный анализ изученной информации. Ульянова же ничего подобного и близко не сделала. Она, также как и Темник, причислила к так называемым первым журналистам Луганщины всех лиц из его книги, при этом житель Луганска (в то время – пос. Луганский Завод) В.Донецкий почему-то был отнесён Ульяновой к путешественникам, т.е. – не к жителям Луганщины. Кроме того, Ульянова называет статьи причисленных к первым журналистам Луганщины, – публицистическими, а их деятельность – журналистской, а их самих, то – публицистами, то – журналистами, не понимая, что это не всегда одно и то же: Хорошо видно, что, с одной стороны, Ульянова чётко понимает, что авторы статей являются горными инженерами (геологами), и что написание ими их статей связано с их профессиональной деятельностью (кроме Гесс де Кальве), с другой же стороны, Ульянова не смогла понять, что это написание ими статей совершенно не связано с их журналистской деятельностью, которой они вообще не занимались, и что их статьи носят научно-исследовательский и технический характер, а значит, они не являются публицистическими (кроме статей Гесс де Кальве). Опять же, научно-технический «Горный журнал», где публиковались статьи, не являлся средством массовой информации. После "перепубликации" у себя в монографии ошибочной информации из книги Темника, Ульянова перешла на развитие не журналистики, а исключительно луганской прессы – с 1903 года, в том числе и нелегальной, и детских литературно-художественных журналов, и научно-технических и специализированных журналов, которые явно не были связаны с журналистской деятельностью, так как не являлись средствами массовой информации: Ульянова подменяет журналистику – прессой, и причин такой подмены может быть только две. Если бы у Ульяновой действительно был бы материал по луганской журналистике, ей бы не пришлось описывать в своей монографии исключительно развитие только луганской прессы касательно периода 1903-1916 г.г. В этом случае она сознательно "пустила дурочку", став рассказывать о "колёсах" вместо "насосов". Вторая возможная причина такой подмены менее вероятна – Ульянова, несмотря на имеющуюся у неё учёную степень, действительно не понимает разницы между журналистикой и прессой в силу своего недостаточного интеллектуального развития. Подведя итог изучению I раздела монографии, видно, что Ульянова в нём ничего нового к уже известным сведениям не привнесла, а всего лишь продублировала у себя информацию из работ других авторов. При этом оказалось, что Ульянова подошла к изучению истории луганской журналистики не с научной, а дилетантской точки зрения. Таким образом, Ульянову нельзя считать компетентным специалистом в области истории развития луганской журналистки, так как она не разобралась, что такое журналистика по своей сути, и что специализированные журналы не являются средством массовой информации и, соответственно, авторы статей в таких журналах – не есть журналисты. Также Ульянова не поняла (?), что газеты – это площадки для журналистских статей, и что простое перечисление таких площадок совершенно недостаточно для того, чтобы можно было заявить о том, что история развития луганской журналистики, дескать, изучена за царский период. Раздел II «Особенности функционирования луганской периодики в период национально-освободительной борьбы (1917-1921 г.г.)». Так получилось, что политическая ситуация в Луганске и на Луганщине в период 1917-1921 г.г. в целом не вписывается в национально-освободительную борьбу украинского народа, которую выделяют современные украинские историографы. Поэтому с этой точки зрения само название раздела является некорректным. Если отталкиваться от временных периодов, в течение которых в Луганске была та или иная власть, то указанный Ульяновой промежуток времени в контексте развития луганской журналистики (и прессы) можно было бы для удобства разбить на такие: Глубокие демократические преобразования коснулись и информационного пространства Луганщины. Наряду с существующими печатными органами политических партий, такими как «Северный Донец», «Донецкий колокол», «Донецкая жизнь», «Донецкая истина», в течение 1917 года появился ряд новых периодических изданий: в марте-апреле – «Известия Луганского совета рабочих и солдатских депутатов», «Известия Славяносербского уездного общественного комитета» (газеты нейтральной политической ориентации), в сентябре – «Голос крестьянина»/«Славяносербский хлебороб» (газета эсеров), в августе – «Заря» (издание меньшевиков), в июне – «Донецкий пролетарий» (орган большевиков) и т.д. Ульянова неудачно изложила свою мысль, в результате чего создалось впечатление будто бы газеты «Северный Донец», «Донецкий колокол», «Донецкая истина» и «Донецкая жизнь» как бы выходили по состоянию на начало 1917 года, хотя их выпуск был к этому времени уже давно прекращён. На момент Февральской революции, в Луганске издавалась только одна газета – «Луганский листок», выпуск которой осуществляла Славяносербская уездная земская Управа. Нужно отметить, что в этом разделе, несмотря на его название, Ульянова уделила внимание непосредственно журналистике. Получилось, что в конце первого раздела монографии, Ульянова под журналистикой подразумевает прессу, а во втором разделе – под функционированием прессы – журналистику. Вполне очевидно, что у Ульяновой было крайне недостаточно материала из первоисточников (газет) для раскрытия темы развития луганской журналистики при Временном правительстве на более-менее приемлемом для научной работы уровне, поэтому ей пришлось выборочно подойти к рассматриваемому ею вопросу. Из четырёх газет, выпускавшихся в Луганске в 1917 году, она осветила работу только редакционной коллегии газеты «Донецкий пролетарий», которая выпускалась Луганским городским комитетом большевиков. При этом Ульяновой в качестве источника информации пришлось воспользоваться работами советского времени с перекрученными в них в целях политкорректности сведениями: Чуть выше я привёл информацию о том, какие именно газеты выходили в Луганске в 1917 году, и, получается, что по состоянию на июнь 1917 года в городе выпускалась ещё только одна газета – «Луганский листок». В номерах газет «Луганский листок» за июнь и «Голос крестьянина» за июль месяц не было заметок, высказывающих хоть какое-то недовольство или критику «Донецкого пролетария». Из этого следует, что Ульянова, сославшись на работу Дмитриенко М.Ф., откуда она и взяла приведённую мной выше фразу, разместила в своей научной работе недостоверную информацию. При этом нужно заметить, что немногочисленная критика большевиков (а не их газеты) имела место на страницах «Голоса крестьянина», и критика эта в целом не касалась публикаций в «Донецком пролетарии». Вполне очевидно, что большевиков критиковали и клеймили на многочисленных митингах, особенно на фоне того, что 3-4 июля 1917 года (по старому стилю) они попытались захватить власть в Петрограде вооружённым путём, а Ленин и ряд его однопартийцев были объявлены Временным правительством изменниками родины. При этом и большевики критиковали своих политических противников в борьбе за влияние на умы луганчан. Материальные проблемы оттянули дату выхода «Донецкого пролетария» до 1 июня (14 июня по новому стилю) 1917 года... Издательство партийного газетного органа находилось в Луганске на ул. Казанской. Его редактором назначили председателя Луганского районного бюро и комитета большевистской партии Ворошилова, который вместе с членами редакционной коллегии (Червяковым, Каменским, Афониным, Шеффером, Венецким, Егоровым, Мышковым, Алексеевым, Локатошем, Кариковым, Николаенко, Истоминым и др.) беспощадно разоблачали империалистическую политику Временного правительства... В действительности, редактором «Донецкого пролетария» был Илья Каменский, а Ворошилов являлся председателем редакционной коллегии. Кроме газеты, выпуском которой руководил Ворошилов, Ульянова также уделила внимание его биографии и его статьям в «Донецком пролетарии», и статьям некоторым других луганских большевиков. Что касается их политических противников, то в контексте журналистики Ульянова упомянула только неподписанную статью «Безумие» (газета «Заря» за 15.10.1917), в которой говорится о том, что большевики провоцируют гражданскую войну и призывают пролетариат принять в ней участие, и журналиста Ларина Г. в связи с его «Маленьким фельетоном» (газета «Голос крестьянина» за 12.08.1917). Впервые за всю историю луганской периодики появилась возможность откровенно говорить обо всем наболевшем, склоняться к эксцентричным и неординарным размышлениям, смело высмеивать изъяны общественной жизни. Так, на страницах газеты «Голос крестьянина» появляется сравнительно новый для Луганской региональной журналистики художественно-публицистический жанр – фельетон. Ярким примером такого сатирического произведения является «Маленький фельетон» активного в то время публициста г. Ларина. Вполне очевидно, что Ульяновой не было известно о том, что фельетоны журналиста Ларина регулярно публиковались на страницах газеты «Донецкая жизнь» (1909-1914 г.г.). Он в основном, как журналист, специализировался на их написании. В своём большинстве они публиковались под единым заголовком – «Маленький фельетон». Несмотря на то, что много номеров «Луганского листка», «Голоса крестьянина» и «Зари» хранится в Киевской библиотеке им. Вернадского, Ульянова почему-то не изыскала возможность их изучить, взявшись за написание своей монографии. Также нужно обратить внимание на то, что под Луганщиной Ульянова имеет в виду Славяносербский уезд, центром которого был Луганск, таким образом, из внимания Ульяновой выпал Старобельский уезд, в котором с июля 1917 года выходила газета «Старобельская жизнь». Если брать период 1918-1920 г.г., то Ульянова упомянула не луганские газеты, а вообще многотиражные газеты, которые выпускались в частях Красной армии. И трудность с освещением развития журналистики на Луганщине в 1918-1919 г.г. понятна – отсутствие сохранившихся в библиотеках газет того времени. При этом в Киевской библиотеке им. Вернадского сохранилась газета, которая выпускалась в Луганске в течение мая-октября 1920 года («Известия»/«Всероссийская кочегарка»). И если бы Ульянова нашла возможность её изучить, то у неё был бы материал по луганской журналистике периода «военного коммунизма». Подведя итог изучению II раздела монографии, можно констатировать, что в силу различных причин Ульяновой не удалось осветить развитие луганской журналистики в 1917-1920 г.г. в полном объёме, и, соответственно, закрыть белое пятно, имеющееся и по этому промежутку времени. При этом нужно отметить, что характеристику некоторым материалам, публиковавшимся в газетах Луганщины с конца 1920 года, Ульянова дала не в этом разделе монографии, – а в IV. Раздел III «Историко-типологическая характеристика газетных изданий Луганского края 20-30-х годов ХХ века». В контексте развития журналистики этот раздел фонографии совершенно не нужен, но учитывая, что по развитию именно журналистики в монографии не так уж и много сведений, Ульяновой пришлось компенсировать этот недостаток за счёт углубления в различные аспекты выпуска газет, чтобы за счёт этого увеличить объём монографии. Раздел IV «Особенности функционирования печатных СМИ Луганщины в период реализации Новой экономической политики (1921-1928 гг.)». Во время новой экономической политики продолжило деятельность только пять периодических печатных изданий предыдущего периода – «Всероссийская кочегарка», «Луганская правда», «Червоний хлібороб», «Робсількор Луганщини», «Фронт угля». За восьмилетний период НЭПа появилось лишь пять новых изданий – «Вести», «Забой», «За лучший урожай», «Углекоп», «Селянська газета». Тут надо обратить внимание на несколько моментов. Во-первых, газета «Робсількор Луганщини» выпускалась в период 1929-1930 г.г., а значит, в период НЭПа не попадает (Ульянова считала, что эта газета стала выпускаться, якобы, в 1920 году); «Селянська газета» издавалась в Первомайске, который в то время являлся окружным центром Одесчины, а Ульянова спутала его с луганским Первомайском; журнал «Забой», являясь литературным журналом, к средствам массовой информации не относился, хотя кое-какие журналистские материалы на его страницах публиковались. Во-вторых, когда я разбирал главу «У истоков современной журналистики Луганска» из книги Чернова, то привёл такую его фразу: «Луганская правда» в 1920-е годы являлась "кузницей кадров" не только для Донбасса, но и для многих советских республик, а также для всесоюзной печати. А отсюда следует, что, по мнению Чернова, одной окружной газеты («Луганская правда») вполне хватало для развития журналистики на территории Луганского округа. И, вероятно, трёх окружных газет было достаточно для охвата всей Луганщины в её современных границах. Ульянова же почему-то посчитала, что окружных газет, выпускавшихся по одной на округ, было недостаточно для освещения ею развития журналистики на Луганщине в то время. В-третьих, совершено непонятно, о какой научной проблеме идёт речь. Научно-документальные и историко-теоретические труды, многочисленные архивные документы, периодические издания, свидетельства очевидцев позволяют полно и всесторонне осветить трагические стороны украинской истории, связанные с экономическим кризисом начала 1920-х годов. Так, летопись первого голода в следствие тяжелого продовольственного кризиса в Советской Украине была цинично искажена отечественными историографами в пользу коммунистической политики. Одним из основных выразителей общественно-политических процессов того времени стала региональная пресса – „не власть, но сила, иногда очень значительная, выражающая общественное мнение и влияющая на реальную власть, подчас даже ограничивающая её возможности"... Из-за жёсткого цензурного контроля газеты начала 20-х годов ХХ века пытались обходить "острые углы" тогдашней истории, однако им все же удалось создать панорамную картину народного бедствия. Тут Ульянова имеет в виду голод в Поволжье, пик которого пришёлся на осень 1921 – весну 1922 года. При этом он затронул и южные районы Украины, а первые случаи массового голодания в отдельных регионах страны регистрировались ещё с конца 1920 года. В выделенном мной абзаце хорошо видно противоречие: вначале Ульянова написала, что, в том числе и в газетах описывалась сложная продовольственная ситуация в стране, причём её описание всесторонне освещало всю её трагичность, в конце же она написала, что газеты, якобы, в своих публикациях сглаживали остроту голода. В добавок Ульянова зачем-то приплела сюда советских историографов, у которых с журналистами и корреспондентами были совершенно разные цели и задачи. И если вести речь о региональной прессе, о которой, собственно, и написала Ульянова, т.е. – прессе Луганщины, то надо понимать, что сообщения о ситуации в каких-то регионах страны брались редакцией «Всероссийской кочегарки» и «Луганской правды» из сообщений по радио, а не от их собственных корреспондентов в других регионах. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в луганских газетах могла не описываться вся сложность и трагичность ситуации в Поволжье и других регионах страны, в том числе и на Украине. Продолжая тему голода 1920-1922 г.г., Ульянова приводит примеры публикаций о нём из газет Луганщины, в частности, заметки «Все силы на борьбу с голодом» в газете «Всероссийская кочегарка» за 01.10.1920 и других заметок из этой губернской газеты, а также заметок из старобельской газеты «Червоний хлібороб». Таким образом, хорошо видно, что луганские газеты вполне исчерпывающе освещали трагизм голода. Если брать Донецкую губернию, то в 1920 году тут был неурожай озимых и яровых. Для борьбы с надвигающимся голодом, в Донецкой губернии в конце 1920 года предпринимались меры к засеву озимых на максимальной площади и выполнению заданий продразвёрстки. В 1921 году, в том числе и на Луганщине также был неурожай. И тут возникает вопрос к Ульяновой – так какие же у неё "претензии" к редакциям луганских газет касательно освещения на их страницах голода в 1920-1922 г.г.? Оказывается, у Ульяновой возникла "претензия" не к редакциям луганских газет, а в целом к политике советской власти в тот период времени по отношению к крестьянам: Таким образом, видно, что Ульянова значительно отклонилась от тематики своей монографии. Собственно, описанием того, как сильно голодали украинские крестьяне в 1920-1922 г.г. из-за действий советской власти (продразвёрстки и пр.), и ограничивается освещение Ульяновой развития луганской прессы и журналистики в течение всего периода НЭПа. О том, что и как освещали луганские газеты в течение 1923-1928 г.г., Ульянова ничего не написала, в то время как вполне очевидно, что НЭП должен был как-то сказаться на развитии луганской журналистики по сравнению с периодом «военного коммунизма». Раздел V «Деятельность литературно-художественного журнала «Забой». Журнальную периодику Луганского края партийно-советской эпохи представляет один вид – литературно-художественный журнал «Забой», который был создан как приложение к газете «Всероссийская кочегарка» в октябре 1923 года. Как я понимаю, Ульянова должна была в этом разделе, по идее, привести информацию о журналистских материалах, которые были опубликованы в журнале «Забой» в контексте развития луганской журналистики. Причём, судя по тому, что по «Забою» был специально создан отдельный раздел, можно подумать, что по мнению Ульяновой, выпуск этого журнала оказал существенное влияние на развитие луганской журналистики. В ходе этого литературно-исторического экскурса, не забыла Ульянова и о Луганщине: Этой информацией, Ульянова отразила всё установленное ею влияние журнала «Забой» на развитие луганской журналистики. Основной целью редакционного коллектива была мобилизация местных украинских и российских начинающих писателей... Эти фразы Ульянова сама придумала, а не скопировала из статьи Замкового. На мой взгляд, у неё получилась некоторая нелепица. С одной стороны, Ульянова понимала, для чего выпускался журнал «Забой», а с другой, на основании собранной ею информации об этом журнале у неё создалось впечатление, что «Забой» не совсем был по типу литературно-художественным, а только немногим более, чем на условную половину. Замковой в начале свой статьи написал такую фразу: "Прежде чем совершить обзорное путешествие по страницам журнала «Забой», выходу в свет его первого номера, мне пришлось осуществить длительный вояж по книгохранилищам Москвы, Киева, Харькова и Одессы. Ибо ни в одной из библиотек не было цельных комплектов этого издания". А отсюда следует, что у Замкового было недостаточно материала, чтобы осветить все нюансы выпуска журнала в 1923-1924 г.г. Что касается Ульяновой, то у неё для анализа была статья Замкового, в которой изложена не совсем подробная история журнала в течение первого года его выпуска, и только два номера «Забоя», информацию из которых она использовала в этом разделе монографии, – № 3 (март) и № 4 (апрель) за 1924 год. В результате у Ульяновой сложилось не совсем точное представление о журнале «Забой», так как ей не было известно, что в течение 1924 года журнал дважды (!) менял свою редакционную политику. Начав выходить в сентябре 1923 года, журнал издавался как литературное приложение к Бахмутской окружной газете «Всероссийская кочегарка». Редакция журнала, подражая столичным журналам того времени (прежде всего – «Огоньку»), пыталась охватить много сторон советской жизни, при этом изначально цели как-то способствовать развитию литературного процесса начинающих донбасских писателей у журнала не было. В результате уже в апреле 1924 года редакция «Всероссийской кочегарки» решила прекратить издание «Забоя» из-за бессмысленности его выпуска, но сотрудники журнала его отстояли, изменив характер публикуемого на его страницах материала –
в сторону большего освещения жизни Донбасса. В несколько обновлённом виде журнал выходил до ноября 1924 года, пока не стал печатным органом вседонбасской литературной организации «Забой». Журналистские жанры представлены статьями и заметками... Потом Ульянова упомянула фоторепортаж (три фотографии) из Кременского санатория для туберкулёзных больных в № 4 журнала за 1924 год. В целом же упоминать какие-то неподписанные (безымянные) журналистские материалы в «Забое» в контексте развития луганской журналистики, на мой взгляд, уместно только в период с августа 1925 года и по ноябрь 1926 года, когда редакция журнала «Забой» осуществляла свою деятельность в Луганске, при этом надо учитывать и то, что в этом журнале, ставшем вседонбасским, были также журналистские материалы и донецких авторов. Приведя примеры заметок и статей в журнале только за март-апрель 1924 года, среди которых не было материалов луганских авторов, и напомню, что тогда «Забой» выпускался в качестве приложения к Бахмутской окружной газете (т.е. журнал тогда ещё не был вседонбасским), Ульянова, сделала такой необоснованный вывод: Вместе с тем, нужно заметить, что в журнале «Забой», кроме фоторепортажей, в небольшом количестве публиковались также и очерки, что является примером журналистской статьи, написанной в художественно-публицистическом жанре. Но очерков луганских авторов за многие годы было только несколько штук (информация по ним, как и по фоторепортажам, будет позже размещена на страничке «История развития журналистики»). Так как журнал «Забой», став печатным органом вседонбасской литературной организации с одноимённым названием, с ноября 1924 года издавался с целью развития литературы на Донбассе и, соответственно, не являлся средством массовой информации, то в контексте развития луганской журналистики этот раздел монографии в целом не нужен. И причина этому одна – малое количество луганских журналистских материалов на его страницах, о которых вполне можно было бы упомянуть между прочим в рамках IV и VII разделов монографии... конечно, при условии, что такие материалы были бы в наличии у Ульяновой. Раздел VI «Пресса Старобельщины как свидетельство национальной самобытности украинского народа в советскую эпоху». Слово "корреспонденция" используется мной тут в значении почтового письменного отправления (письма), а не жанра журналистики. Чётким выразителем национального духа, своеобразным знаком его самосознания является найденная нами в архивных фондах Луганска подборка неопубликованных заметок, присланные в газету «Червоний хлібороб», датированная 1926 годом. Это небольшое, но бесценное рукописное наследие журналистских материалов, которые в то время систематически поступали в редакцию Старобельской районной газеты от читателей и корреспондентов, но так и не нашли материального отображения на страницах своей «районки» из-за строгой редакторской цензуры. Обозначенные социальным напряжением публицистические произведения развенчивали стереотипы прославления социалистического строительства, привлекали внимание читателей к общественным противоречиям, из-за чего и были запрещены. Смело представляя нелегкую крестьянскую жизнь старобельчан, полемически заостренные статьи и сообщения преимущественно общественно-политической тематики засвидетельствовали появление альтернативной идейной украинской национальной силы. В ходе работы по сбору материалов для своей диссертации по луганской прессе, в сборнике VI региональной научно-практической конференции, которая прошла в Луганске в 2007 году, Ульянова натолкнулась на статью «История прессы Луганщины: из архивного наследия старобельской районной газеты «Червоний хлібороб» 1926 года» (автор Середа К.М.), после чего лично изучила в Луганском архиве подборку неопубликованных корреспонденций присланных в Старобельскую окружную газету «Червоний хлібороб» в январе-феврале 1926 года. Ознакомившись с их содержанием, на почве незнания ею в целом истории Луганщины 1920-х г.г. и отдельно – характера публикуемых в то время на страницах луганских газет заметок, в сознании Ульяновой, поражённом антикоммунизмом, появились далёкие от действительности мысли о причинах непубликации этих материалов. Она предположила, что редакция газеты таким вот образом душила [украинский] "глас народа", несогласного с тоталитарной политикой советской власти. Именно эти материалы (неопубликованная корреспонденция) старобельских селькоров, а также придуманная, якобы, политическая причина их непубликации, подтолкнули Ульянову посвятить этому отдельный раздел в своей монографии. Для справки. Ещё с царского времени на Старобельщине большинство населения составляли украинцы: согласно всероссийской переписи населения (1897 г.), малорусское население (т.е. украинцы) на территории Старобельского уезда составляло 83 % от общего количества жителей; согласно всесоюзной переписи населения (декабрь 1926 года), украинцы составляли 89 % от общего количества жителей Старобельского округа. В подтверждение, якобы, политической причины неопубликования заметок, Ульянова приводит в монографии в основном их заглавия, а полностью тексты – только нескольких штук. Таким образом, можно понять, что одна часть корреспонденции посвящена перевыборам в сельсоветы (прошли в декабре 1925 года), а другая – различным недостаткам отдельных коммунистов и комсомольцев, а также представителей местной сельской власти. Тут надо обратить внимание вот на какой момент. Как я уже и сказал, именно придуманная Ульяновой причина непубликации заметок в Старобельской окружной газете подана ею в качестве самобытности жителей Старобельского округа. Таким образом, этот раздел монографии можно приводить в качестве примера "натягивания совы на глобус", правда, с одной оговоркой. Дело в том, что озвученные в этом разделе монографии бредовые мысли были сделаны Ульяновой – не сознательно, а в следствие сильной деградации луганской гуманитарной научной школы украинского периода в Луганском педуниверситете и лично Ульяновой, как представителя этой школы (в 2010 году Ульянова защитила кандидатскую диссертацию по теме «Пресса Луганщины 1917-1938 годов: становление и основные тенденции развития»). При этом, имея неопубликованные заметки только за два месяца периода НЭПа, Ульянова уже осознанно подала их в качестве примера "самобытности" жителей Старобельщины в течение 1920-1930-х г.г. Анализ становления и развития партийно-советской прессы Луганщины 20-30-х годов ХХ века как одного из важнейших аспектов освещения ведущих основ коммунистической доктрины связан с идеологическими катаклизмами в государстве, вызванными тоталитарной политикой советского правительства в отношении населения Украины – образованием монополии власти, которая руководствовалась принципами навязывания утопических социально-политических, правовых и культурных взглядов, идей и настроений. То количество изученных Ульяновой газет, о котором она упомянула во вступительной части монографии, явно было недостаточным для самостоятельного анализа, если она пришла к указанным выше выводам. Более того, эти свои выводы она сделала не в ходе изучения луганских газет, – а работ украинских авторов, опубликованных после распада СССР, которые, как выразилась Ульянова, не зависели от стереотипов тоталитарной эпохи. В этих выделенных мной двух абзацах Ульянова как раз ссылается на один такой источник информации, правда, чуток перекрутив информацию из него – заменив "писателей" на "журналистов". Это – автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора филологических наук «Писательская публицистика в Украине 20-70-х годов ХХ века» (Зверталюк Н.И., 1992 г.). ...Можно утверждать, что старобельская «районка» 20-30-х годов ХХ века была под строгим идеологическим цензурным контролем... Тут Ульянова пишет о том, что селькоры, дескать, могли писать только об успехах соцстроительства, а критика плохой работы совпартработников находилась под запретом, за чем строго следила редакция старобельской газеты (как и редакции других луганских газет), являвшейся печатным о́рганом Старобельского окружкома КП(б)У. Можно обратить внимание на то, что тут идёт противопоставление, с одной стороны, редакции газеты «Червоний хлібороб» и Старобельского окружкома партии, проводившего на Старобельщине генеральную линию партии, с другой – сельского бесправного населения Старобельщины в лице селькоров. И к таким выводам Ульянова пришла, с её слов, якобы, в ходе анализа луганских газет 1920-1930-х г.г. и, в частности, старобельской газеты и неопубликованных в ней заметок (их разбор сделан ниже). При этом Ульянова опускает несколько важных моментов. Во-первых, компартия рассматривала себя выразителем интересов рабочего класса и трудящегося крестьянства и черпала свои кадры из этой среды. И те, кто хорошо изучал советскую историю страны, знает, что даже если рабкоры/селькоры и не являлись членами партии, то они, как представители рабочего класса и беднейших слоёв крестьянства, в интересах которых строилось социалистическое будущее, – поддерживали советскую власть и своими печатными материалами стремились осветить, в том числе проблемы и недостатки с целью их скорейшего устранения, изобличить нерадивых руководителей и заклеймить врагов советской власти, т.е. прикладывали усилия к скорейшему построению в стране светлого будущего, обращая внимание на тех, кто этому мешал. Во-вторых, Ульянова, которая не знала историю своей страны, не написала к какой социальной группе крестьян, по её мнению, принадлежали старобельские селькоры в 1920-х г.г. – кулакам, середнякам, беднякам, батракам или сельской интеллигенции и что именно заставляло жителей Старобельщины становиться селькорами, т.е. подвергать риску свою свободу и жизнь, если они что-то не о том напишут в своих заметках? В I разделе монографии Ульянова уделила небольшое внимание нелегальной прессе, которая издавалась различными партиями при царизме. Несмотря на то, что жандармами и полицией периодически ликвидировались подпольные партийные типографии, а нелегальная пресса из-за границы – изымалась и уничтожалась, нелегальные газеты и листовки в России продолжали постоянно распространяться революционерами. При этом Ульянова совершенно ничего не написала о нелегальной прессе при советской власти, хотя очень много написала о том, какой нехорошей была эта власть, а значит, по идее, население страны не должно было её любить. Сам по себе факт неупоминания Ульяновой нелегальной прессы в 1920-1930-х г.г. говорит о том, что оставшееся в СССР после гражданской войны население в своём подавляющем большинстве было едино с советской властью, и у него в целом не было причин для выпуска нелегальных листовок и распространения в СССР "правдивых" газет, выпускавшихся за границей, в которых изобличалась советская власть (хотя, конечно же, у населения было немало причин для недовольства местной властью, в частности, во время НЭПа). В этом разделе монографии, Ульянова уделила очень значительное внимание цензуре – в контексте того, что она, дескать, существенно ущемляла права селькоров и ограничивала развитие журналистики на Старобельщине. По информации в ряде разделов монографии (в том числе и в этом) хорошо видно, что Ульянова, выходя за рамки тематики своей монографии, выставляет советскую власть в негативном свете, но ту же царскую власть, Ульянова, к примеру, не "упрекает" в значительной цензуре СМИ, хотя и пишет, что она была. Говоря о политических репрессиях в период НЭПа, Ульянова вполне могла бы привести какую-то статистику в масштабе хоть УССР, хоть СССР об осуждении селькоров и рабкоров за антисоветскую деятельность, чтобы не быть голословной. Вполне очевидно, что в процессе написания монографии «Журналистика Луганского края», Ульянова должна была как можно полнее изучить рабкоровско-селькоровское движение, выяснить его задачи и как осуществлялась его организация на Донбассе. Однако создаётся впечатление, что представление о нём Ульянова составила по весьма небольшому количеству источников информации, и это не говоря уже о том, что о развитии самого этого движения на Луганщине, Ульянова ничего не написала, а только упомянула о том, что были селькоры и рабкоры, которым, дескать, советская власть не давала писать о том, что они сами считали важным и нужным. Зима 1926 года ознаменовалась в истории Луганщины важным событием на политической арене – переизбранием руководителей государственных структур края и районов. Тревоги и волнения, надежды и ожидания поселковой общины на справедливые результаты голосований и достойного руководителя – ведущая тема материалов, полученных редакцией в этот период. Для начала надо сказать, что эти выборы в местные органы власти прошли по стране в декабре 1925 года и в то время они проводились ежегодно. Немало рукописных материалов попало в «районку» после проведения выборов. Отдельную часть из них составляют корреспонденции представителей административно-командного аппарата. Например, информатор окрпарткома Минаев подаёт статистику избирателей в селе Николаевка: "из 1400 жителей пришли на собрание 375, или 26,8 %”, – что свидетельствует о незаинтересованности крестьян итогами голосований, неверие в их прозрачность, а главное – ощущение бесправного положения в руках партийного руководства. Редактор не решился пропустить в печать этот факт, ведь он отрицал информацию, подаваемую в опубликованных статьях о конечных результатах выборов в районе и области. Одно дело, это количество сельчан, принявших участие в перевыборах, и совершенное другое – количество лиц, пришедших на собрание. Обращу внимание на то, что упомянутое Ульяновой собрание прошло в конце декабря 1925 года и, надо полагать, что оно проходило в сельбудынке (сельском клубе), а не на морозе. Вполне очевидно, что сельбуд в принципе не мог вместить в себя всех жителей села (1400 чел.), а учитывая количество присутствовавших на собрании (375 чел.), не трудно предположить, что помещение сельбуда было полностью забито. Большая часть неопубликованных корреспонденций, посвященных голосованию, принадлежит самим избирателям – крестьянам. Информационно насыщенные заголовки ряда неопубликованных заметок («"Примерный" председатель Спеваковского сельКНС», «Не выбирайте такого председателя, который и по ночам не даёт покоя», «Нет хозяина», «Недостатки и недостатки» и др.) выражают их глубокий смысл – народное видение сельского руководителя. Из гневной боли бесправия вырастает неодолимая сила общественного неповиновения. Проводником земельной и продовольственной политики советской власти на селе на Украине стали комитеты незаможных селян (КНС), которые начали создаваться в Донецкой губернии согласно декрету ВУЦИК от 09.05.1920. На КНС (в РСФСР – комитеты бедноты) возлагались также борьба с влиянием кулаков, организация партийной и советской работы. С 1924 года количество членов КНС в Луганском округе стало существенно увеличиваться и к ноябрю 1924 года достигло более 7-ми тысяч чел., к марту 1925 года – более 11-ти тысяч чел. Это привело к засорению КНС лицами, чуждыми беднейшему крестьянству. Сам по себе факт засорения говорит о том, что КНС не находились под тотальным контролем партии, как это пытается показать Ульянова, приведя несколько фактов плохой работы отдельных председателей таких комитетов. Публикации о них регулярно появлялись на страницах луганских газет. И партия, и беднейшее крестьянство не были заинтересованы в таких руководителях. Да и сама партия была засорена, поэтому регулярно проходили чистки совпартаппарата. Публикуя на страницах газет сведения о том, кто и за что исключён из партии, компартия, таким образом, не боялась показать народу, что в ней было немало пьяниц и случайных лиц, извлекавших для себя личную выгоду. После того, как прошли перевыборы членов сельсоветов в Старобельском округе в ноябре 1924 года, редакция «Червоного хлібороба» обратилась к своим селькорам с просьбой присылать заметки о результатах этих перевыборов. И среди крестьян были отдельные недовольные советской системой выборов в местные низовые органы власти. И надо полагать, что практика публиковать информацию на страницах «Червоного хлібороба» о тех или иных недостатках в работе председателей сельсоветов и КНС была продолжена редакцией этой газеты и в 1925-1926 г.г. (наверняка когда-то номера этой газеты будут выложены в интернет для изучения в полном объёме). Ульянова, позиционирующая себя специалистом в области истории луганской прессы и журналистики, должна была бы знать, что существуют определённые требования к уровню подачи информации в заметках, исходя из чего следует, что далеко не всякие корреспонденции рабкоров/селькоров этим требованиям соответствовали. И чем выше был статус газеты, тем выше были и требования к публикациям. А Ульянова почему-то посчитала, что заметки уровня стенгазет не были опубликованы в Старобельской окружной газете исключительно по политическим причинам – из-за сути их содержания. Поскольку Ульянова изучила крайне недостаточное количество луганских газет периода НЭПа, в которых было много публикаций, касающихся ежегодных перевыборов в первичные органы местной власти и различные комитеты, то она не знала, что система этих выборов была построена так, что позволяла "пролезть" в них отдельным антисоветским элементам, а также рвачам и хапугам. И именно простые крестьяне и рабочие, поддерживавшие советскую власть, были недовольны этими фактами. Их заметки об этом публиковались на страницах луганских газет, разумеется, при соблюдении рабкорами и селькорами определённых требований и условий. Цензурные притеснения и идеологические преследования перекрыли дорогу к опубликованию многим материалам не только в луганской прессе, но и в большой системе партийно-советской периодики, которые так или иначе компрометировали притворную прозрачность действий власти. Поэтому политически острые темы исследованных нами заметок в большинстве случаев подавались без подписей или обозначались криптонимами (например, К. В. – Кирилл Верлов), реже – псевдонимами (Шпилька, Зрячий, Рогач, Око, Недовольный, Чернильница). К некоторым из них нам удалось найти настоящие имена. Эти личности вошли в историю настоящими патриотами своей страны, которые темпераментным публицистическим словом стремились донести до украинского читателя социально важную информацию обо всех пороках и недостатках советского аппарата, партийных работников, в том числе и комсомольцев, которые всегда и всюду должны быть лучшими и идти впереди, а они как раз наоборот, шли позади беспартийной молодёжи; о "примерных" коммунистах, нарушающих революционную законность. Ещё раз обращу внимание на то, что Ульянова в целом не изучала луганские газеты периода НЭПа, в которых были публикации об организации рабкоровско-селькоровского движения, поэтому ей не было известно, что работа рабкоров/селькоров строилась по определённым правилам. Таким образом, анализ периодической прессы Луганского края, в частности, архивного наследия Старобельской районной газеты «Червоний хлібороб» / «Степова комуна» 20-30-х годов ХХ века, позволяет полно и всесторонне проследить негативное влияние советской цензуры на украинскую прессу... В таких условиях в начале 30-х годов ХХ века журналистика Луганщины окончательно потеряла свое творческое лицо и позитивный смысл. Я считаю, чтобы говорить о сделанном анализе опубликованных в газете материалов за какой-то период или по какой-то теме, то в монографии нужно привести копии таких публикаций – либо текстовые, либо ксерокопии. Если разобраться, то, по сути, в этом разделе Ульянова рассматривала только неопубликованные в печати селькоровские материалы, поэтому сделать анализ опубликованных в «Червоном хліборобе» текстов (заметок и статей) в 1925-1926 г.г., Ульянова не могла в принципе, так как она эту газету за указанный мной период не изучала. Также в этом разделе монографии Ульянова не рассматривала и публикации в старобельской газете «Степова комуна», которая выходила в 1930-1934 г.г. вместо «Червоного хлібороба». При этом надо заметить, что публикации в «Степовой комуне» Ульянова упоминает в VII разделе монографии, повторяя там то, что она написала в этом разделе: Подведя итог изучению этого раздела монографии, можно сказать о том, что Ульянова никакого анализа луганских газет периода НЭПа не делала (это касается и старобельской газеты «Червоний хлібороб»), а ограничилась изучением работ современных украинских авторов, информацию из которых она домыслила в угоду антисоветским политическим убеждениям современного украинского как бы демократического государства, и это при том, что в Киевской библиотеке им. Вернадского есть в наличии луганские газеты за данный период, о чём Ульяновой было известно. Раздел VII «Периодика Луганского края в условиях усиления тоталитаризма 30-х годов ХХ столетия». Специфика печатных СМИ Луганщины исследуемого временного промежутка характеризуется отчётливыми проявлениями тоталитарных методов управления государством. Результатом НЭПа было укрепление диктатуры ВКП(б), ставшей тоталитарной партией. Руководство страны решило совершить "экономический скачок” для ускорения темпов построения социализма. Переход к политике коммунистического штурма с принудительной продразвёрсткой, курс на индустриализацию в годы первой пятилетки, коллективизация народных хозяйств (1930 г.) привели к возникновению острого хлебозаготовительного кризиса, результатом которого стал голодомор 1932-1933 гг. Тоталитарно-репрессивная эпоха 30-х годов ХХ века душила в зародыше любое отклонение от регламентированного мышления и линии поведения. Внешне уважая национальные формы культуры власть усиленно стремились унифицировать содержание культурного процесса по идеологическим стандартам социалистического реализма. Отталкиваясь от написанного в этом абзаце, я так выскажусь: Постановление ЦК ВКП(б) от 18 января 1931 года декретировало вновь созданным изданиям задачи, которые сориентировали редакционных работников на создание сплошной коллективизации, ликвидации кулачества как класса и проведения хлебозаготовок. Ведущей темой всех печатных изданий вновь созданных районных центров Луганщины было повышение состояния развития сельского хозяйства края сплошной коллективизацией. Если изучить упомянутое постановление ЦК ВКП(б), то станет ясно, что в VI разделе монографии, Ульянова несколько исказила советскую действительность, когда написала о том, что местные газеты, дескать, находились под очень строгим контролем партии. Сам факт появления этого постановления говорит о том, что руководство партии было не совсем довольно низовой прессой, и периодическими своими постановлениями пыталось улучшить её работу в контексте проведения в жизнь политики партии. Ульяновой в этом разделе монографии был затронут голодомор 1932-1933 г.г. (как результат действий партии), также она написала и о том, как в современной Украине было уделено внимание его изучению в контексте того, что современное поколение украинцев не должно забывать об этой трагедии. В частности, Ульянова отметила: Ульянова потом приводит примеры того, как надо анализировать информацию, опубликованную в то время в газетах, читая между строк о том, что же действительно хотел сказать автор заметки своей публикацией. Об этом – ниже, а пока я поделюсь своим мнением о том, избегали ли периодические издания каких-либо фактологических свидетельств Голодомора. С самого начала голода некоторые районные газеты [Луганщины] публиковали материалы о недостатках при проведении посевной кампании и не отрицали факт существования продовольственного кризиса. Например, Марковская «районка» «За социалистическую перестройку» усматривала основной недостаток сельскохозяйственной работы 1931 года в том, что "план хлебозаготовок был развёрстан на районы и колхозы и осуществляли его не организованным порядком, а по принципу уравниловки. Развёрстку производили механически, несмотря на положение каждого отдельного колхоза. Вследствие этого механического уравниловского подхода, произошло вопиющее несоответствие, из-за чего на Украине ряд районов отнюдь не были неурожайными, а, оказавшись в очень затруднительном продовольственном положении, хозяйство части этих районов было подорвано" (1). Публикация достаточно откровенных материалов о продовольственном кризисе была замечена ответственным редактором этой же газеты Белокобыльским, который вскоре выступил на её страницах с заявлением: "Видно, что наша пресса на местах ещё не перестроилась на исполнение наших первоочередных задач, ещё не стала орудием непримиримого классового оружия, что есть на местах (2)”. Было бы, конечно же, удобно, если бы Ульянова привела копию текста первой заметки, а не её пересказ. Насколько я понял, Ульянова что-то перекрутила в деталях при её пересказе, хотя общий смысл понятен. Под номерами мной указаны ссылки: Поданная Ульяновой информация не стыкуется с датами публикации заметок, а также она касается двух разных районов, а не одного. Я понимаю, что к научным работам на Украине менее жёсткие требования, как никак – демократия, но как же тогда разобраться, где Ульянова сознательно подтасовывает факты, а где результат её низкого уровня, как научного работника? С 1932 года в стране, в том числе и в Луганском районе, стала развиваться колхозная торговля. Согласно постановлению Политбюро ЦК КП(б)У от 09.08.1932 «О мерах борьбы со спекуляцией хлебом», колхозная торговля зерном была разрешена только после 15 января 1933 года (после полного выполнения хлебозаготовок по стране). Тематический потенциал большинства «районок» периода Голодомора в целом можно проиллюстрировать по нескольким направлениям. Далее по тексту Ульянова приводит примеры того, как в газетах в течение 1932 года отражены усилия, направленные на выполнение колхозниками распоряжений партии. И тут один важный момент. Ульянова даёт только заголовки заметок, из которых совершенно невозможно понять – за что же конкретно боролись колхозники: «Вызываем на соревнование сталинцев», «На красную доску», «Включились в конкурс», «За светлое коммунистическое будущее», «Вызываем на соревнование Беловодское потребительское общество», «Постыднее всего отстают Кабичевский, Тишковский, Каменский, Росоховатский и Куриновский сельсоветы», «Терновские оппортунисты и примиренцы». Так что же делали, якобы, пухшие от голода колхозники, причём отдельные из них – с энтузиазмом? Как я понимаю, по состоянию на лето 1932 годе голода-то ещё на Луганщине не было. Третье направление: запугать трудящихся, используя конкретные примеры расправы над непокорными: «Предостережение другим», «Срывщиков посевфонда выгнать из колхоза», «Виновных в краже хлеба и бесхозяйственников привлечь к ответу», «Беспощадной казни врагам народа», «Привлечь к ответу Гоноченко за замыливание глаз», «Предателей избирателей – вон из Советов», «Вредителей колхозного хозяйства – к расстрелу» и т.д. Ульянова приводит текстовые копии двух заметок, опубликованных в Старобельской районной газете «Степова комуна»: 1. «Пример классовой борьбы в Титаровке» (08.01.1933): 2. «Кулаки Ткаченковы агитируют против сбора посевного материала» (03.02.1933): Проиллюстрированные отрывки публикаций, на первый взгляд, могут показаться попыткой авторов статей, которые использовали наглядные примеры для запугивания, "выслужиться” перед государством. Однако ссылки на реальные фамилии, употребление компрометирующих власть слов и выражений в тексте обвиняемого лица ("голод”, "грабёж селян”, "забранный хлеб”, "босяки”, "голые и голодные”, "пухнуть с голоду” и т.д.) наталкивают нас на другие соображения. Информация о разоблачении кулаков выполняла обратную функцию – формировала общественное мнение об осуждении продразвёрсточной системы, сплошной коллективизации, поиске "врагов народа” и т.п. Подтекст строился так, что слова, приведённые со слов героев заметок, для того, чтобы раскрыть и осудить их вредительскую деятельность, воспринимались как акт неповиновения и призыв: «Не выполняйте плана хлебозаготовок!», «Не засыпайте посевфонды, потому что всё равно заберут!». Несколько выше я привёл мнение Ульяновой о том, что современным украинским исследователям Голодомора при изучении газет 1932-1933 г.г. нужно искать скрытый смысл в заметках селькоров, которые, якобы, не могли открыто критиковать советскую власть. И вот тут как раз Ульянова делиться тем, что же именно она прочла между строк в селькоровских заметках. Оказывается, селькоры, которые, якобы, сами не могли покритиковать советскую власть, исхитрялись так писать о врагах народа, приводя их прямую речь, что получалось, что это кулаки и их пособники в селькоровских заметках осуждали действия представителей местной власти. Я вот тоже могу привести пример такой заметки как бы селькора-вредителя, который написал о председателе колхоза Клочко, как об агенте классового врага, а между строк – покритиковал советскую власть. А вот ещё подобная как бы вредительская заметка, в которой селькор покритиковал плохую работу милиции. Отголосок великой трагедии украинского народа (Голодомора), которая задела детей младшего школьного возраста, просматривается в корреспонденциях «Кадиевского пролетария» за 1932 год: «Дайте завтраки» и «Когда даёте горячие завтраки, то давайте их как следует». Углубляясь в суровую действительность кадиевских детей, авторы на уровне сторонних наблюдателей указывают на откровенные факты, свидетельствовавшие о приближающейся крупной катастрофы. Вероятно, в тогдашних социально-политических условиях эти материалы случайно попали в выпуск, а их авторы, возможно, были наказаны. Если посмотреть дату публикации данных заметок по указанным Ульяновой ссылкам, то окажется, что они были напечатаны не в 1932 году, – а 13.02.1931. Как я уже писал, Ульяновой, изучившей с её слов много луганских газет 1920-1930-х г.г., почему-то не был известен характер публикуемых в то время заметок касательно критики тех или иных недостатков. Например, к 1930 году бесплатными горячими завтраками в школах Луганска было охвачено только около 10 % школьников, платными – около 30 %, при этом задача ставилась школьным питанием охватить полностью всех детей, а бесплатным – 40 %. В этот период времени организация школьного питания (платного и бесплатного) была возложена на кооперацию, в Луганске – на Центральный рабочий кооператив, который явно не справлялся со своей этой задачей. И негативные публикации об этом были нормальным явлением. В Кадиевке, как и в других промышленных центрах Луганщины, ситуация с детским питанием в школах была аналогичной. Также безобразно кормили и больных, находящихся на стационарном лечении. И за это можно сейчас критиковать советскую власть, но и тогда её критиковать также можно было. Ситуация с продовольствием была тогда в стране критической – с 1929 года продажа хлеба была нормированной. Если сказать в целом, то в этом разделе Ульянова уделила внимание публикациям, которые были накануне голода и касались они проведения хлебозаготовительной кампании во второй половине 1932 года и наказания расхитителей колхозного зерна. Закончила Ульянова этот раздел так: Тут Ульянова имеет в виду ту информацию, которая была скрыта между строк в публикациях тех селькоров, которых я условно назвал селькорами-вредителями. Ульянова слишком преувеличивает силу цензуры газетных публикаций 1920-1930-х г.г., показывая тем самым, что не всё так ладно в украинском государстве с адекватностью в научной среде. О том, как же реально обстояло дело с описанием ситуации на Луганщине в разгар голода (1933-1934 г.г.), будет известно только тогда, когда центральные российские библиотеки отсканируют и выложат в интернет в свободный доступ луганские газеты за эти два года. Раздел VIII «Интерпретация метафорической реальности в тоталитарный период». Интернет мне подсказал, что метафорическая реальность – это понятие, связанное с ролью метафор в восприятии и осмыслении действительности. Метафора выступает не просто как стилистический приём, а как фундаментальный механизм мышления, который влияет на то, как человек воспринимает мир, формулирует абстрактные понятия и создаёт концептуальные модели реальности. В контексте истории развития луганской журналистики, углубляться в изучение этого раздела монографии мне было неинтересно. Раздел IХ «Закономерности развития жанровых форм». Газетно-публицистический стиль журналистики Луганщины 1903-1917 гг. функционирует как система консервативных, стабильных жанровых категорий, общественно-политическая квинтэссенция которых создает отчётливо очерченную классово-партийную обострённость... Комплексное исследование газетного дела Луганщины 1917-1938 гг. дало возможность отметить явление планомерной интенсификации развития системы аналитических жанров. Если в конце 10-х – начале 20-х годов ХХ века на страницах луганской прессы к аналитике обращались только опытные публицисты и авторитетные политики (такие, как К.Ворошилов, М.Калинин, А.Каменский, И.Алексеев, И.Локатош, Г.Ларин), то, начиная с середины 1920-х гг. она получила широкое распространение и среди рядовых работников массмедиа. Аналитическая группа жанровой системы СМИ Луганщины исследуемого исторического этапа представлена корреспонденцией, статьей, речью и обзором. Типолого-видовая и жанровая дифференциации коммунистическо-советской периодики Луганского края в целом помогали "партийно-государственному руководству уничтожить нежелательную прессу. Над средствами массовой информации был установлен тотальный контроль со стороны правящей партии. Проводниками её идеологии были рабочие и сельские корреспонденты”, которые большей частью воплощали свои мысли в таком специфическом жанре большевистской прессы, как корреспонденция (сообщение). Ульянова не смогла понять, почему в одних случаях заметки селькоров с критикой местной власти были опубликованы, а в других – нет. Поэтому она предположила, что в случаях опубликования таких заметок – это была фикция свободы слова. Художественно-публицистическая палитра жанровой системы партийно-советской прессы Луганского региона представлена такими модными сатирическими жанровыми формами, как фельетон, сатирическое стихотворение (юмореска) и карикатура. Редкое употребление этих произведений объясняется специфичностью и сложностью их структуры. К тому же, написание сатирического текста требовало незаурядного творческого таланта и дарования. Таким образом, анализ жанровой дифференциации системы периодики Луганского региона позволил выявить концептуальные основы публицистической картины мира партийно-советского периода, которая строго регламентировалась интересами тоталитарной власти. Всё это как бы понятно. Мне кажется, что правильный вывод по результату изучения развития жанровых форм Ульянова не смогла сделать. Несмотря на однообразие и другие указанные в этом разделе недостатки жанров советской журналистики, Ульяновой нужно было, как научному работнику, на мой взгляд, ответить на вопрос – смогла ли партия так организовать работу журналистов и корреспондентов, чтобы их деятельность в полной мере способствовала выполнению задач по развитию разных сфер советского общества? При этом нужно заметить, что Ульянова дала ответ на этот вопрос в разделе "Выводы": Неблагоприятные социокультурные условия, нивелирование духовно-эстетических достояний украинского народа привели к отсутствию в луганских СМИ таких художественно-публицистических произведений, как очерк и зарисовка. О зарисовках ничего не могу сказать, а вот об очерках я уже упоминал выше. Тут повторюсь – были очерки, правда, немного. Они публиковались в литературно-художественном журнале «Забой». Объём очерков в принципе не позволял публиковать их в луганских газетах того времени. Раздел Х «Проблемно-тематическая дифференциация партийно-советской прессы». Проблемно-тематическая дифференциация региональной украинской прессы Луганщины была особенно выразительной под воздействием национально-освободительной борьбы, когда в условиях демократизации общества остро ставились вопросы образования, науки, культуры, религии. Массово-коммуникационные тенденции того времени канонизировались в мощный идеологический механизм формирования общественной позиции в пользу политики социализма и воплотились в печатный орган партийного комитета и исполнительной власти, представляя всю систему периодики социалистического государства. Партийно-советская газетная политика сократила колоритность и разнообразие тематических горизонтов, объединив их в рамках одного издания. Именно поэтому с начала 20-х годов ХХ века типологическая система периодики Луганского края не отражает религиозных, научных, технических, профессиональных, культурологических и других отраслевых печатных изданий, а молодежные, женские, производственные, литературные материалы лишь изредка появляются на страницах газет как приложения и отдельные страницы, реже – многотиражки. По какой-то причине, говоря об украинском печатном о́ргане партийного комитета и исполнительной власти на Луганщине, Ульянова не написала его название, поэтому можно предположить, что она имеет в виду газету «Голос крестьянина»/«Слов'яносербський хлібороб». Критика советской власти касательно сокращения ею печатных изданий в Луганске с 1920 года – до одного, не может не вызывать недоумение. А сколько же печатных изданий выходило в Луганске в течение 1918 года, когда в городе при поддержке немецких войск была власть Украинской державы? Сколько в Луганске было печатных изданий в течение 1919 года при ВСЮР? Также мне не понятна причина, по которой в контексте развития журналистики, Ульянова постоянно пытается к СМИ присовокупить всю печать, в том числе научно-технические и специализированные издания? В этом разделе монографии идёт речь о публикациях, затрагивающих: – жизнь детей и молодёжи, также их воспитание в рамках пионерской и комсомольской организаций;
– науку и образование;
– определение социальной роли женщины в советском обществе;
Раздел ХI «Заголовочный комплекс как основной выразитель тематико-содержательной специфики журналистского произведения». Интернет мне подсказал, что заголовочный комплекс – это структурно-семантическое объединение элементов текста, которые предшествуют основному материалу и тесно связаны с ним по содержанию, но в структурно-речевом плане сохраняют определённую самостоятельность. Он играет важную роль в организации восприятия текста и влияет на решение читателя о прочтении материала. В контексте истории развития луганской журналистики, углубляться в изучение этого раздела монографии мне было неинтересно. Выводы Первые ростки информационной деятельности связаны со становлением горной промышленности в крае, что свидетельствует о признании журналистского творчества Луганщины на отечественной арене. Имена прогрессивных мыслителей крайнего востока Украины (Густава Гесс де Кальве, Ореста Шумана, Евграфа Ковалевского, Илиодора Фелькнера, Анемподиста Носова) справедливо ввести в историю украинской и мировой журналистики как выразителей духа соответствующей эпохи, а их творческие достижения – как неоценимое научно- и художественно-публицистическое наследие своего народа. Ульянова воспитывалась и развивалась, как личность, в условиях современного украинского как бы демократического государства, а значит, она не была подвержена воздействию чего-то партийного советского тоталитарного (пропаганда, цензура) и, стало быть, её мышление и мировоззрение не регламентировались и не душились. Именно такую характеристику можно было бы дать Ульяновой, как научному работнику. Но после изучения этой написанной ею монографии, к ней возникают недоумённые вопросы, главный из которых звучит так – что же ей помешало использовать все возможности украинского демократического государства в своём всестороннем развитии, прежде всего, в профессиональном плане? Не менее красноречиво о профнепригодности Ульяновой говорит, сделанный ею анализ публикаций советского времени. Ульянова не смогла понять, что рабкоры/селькоры могли и критиковали недостатки в работе совпартаппарата: Я думаю, что эта монография является хорошим примером результата оболванивая украинской властью населения Украины, которому целенаправленно подавалась искажённая история советской власти в СССР. Ульянова сама могла при желании изучить луганские газеты 1920-1930-х г.г. в киевской библиотеке, чтобы составить своё представление о том времени по первоисточникам, а не по псевдонаучным работам современных украинских авторов, и написать правдивую историю развития луганской журналистики советского времени. Но оказалось, что в условиях современного украинского демократического государства очень сложно стать научным работником. Ульянова – не смогла, застряв на уровне антисоветского пропагандиста. |
||||||
|
Последнее обновление страницы – 01.06.2026 |
